ДНК предков в нас

Память деревни хранится в простом офисном шкафу в приходской канцелярии. Снаружи доносится шум детей, которые носятся по школьной спортплощадке в Хохбурге (Hochburg). Они и не подозревают, что, возможно, здесь законсервированы и следы их предков.

Сотрудница прихода кладёт на стол два толстых фолианта – метрические книги крещений XVIII века. Бумага испещрена именами, всё записано старым немецким шрифтом, читать трудно. От страниц едва уловимо тянет затхлостью трёхсотлетней давности.

Более сорока лет назад я и сам играл в «вышибалу» на спортплощадке этой школы имени Франца Ксавера Грубера. Единственные родственники в Хохбурге, которых я знал, были мама и папа. Все остальные члены семьи жили в других частях Австрии или в Баварии, а то и вовсе за железным занавесом. Нас называли «понаехавшими». Поэтому в семье никто не воспринял всерьёз, когда мой дед, которому было уже за девяносто, однажды заявил, будто мы по прямой линии родственники Франца Ксавера Грубера – единственного знаменитого уроженца Хохбурга, умершего за 110 лет до моего рождения.

Деревенский учитель и церковный органист, он сочинил одно-единственное значительное произведение, которое в сочельник поют в приходской церкви с особым благоговением и в несколько более сложной оригинальной версии: «Stille Nacht, heilige Nacht» – пожалуй, самое известное рождественское песнопение в мире. Подтвердит ли старая приходская книга рассказ деда? И если да – что это говорит о нашей семье, обо мне?

Приходские книги в интернете

Ещё несколько лет назад нужно было лично идти в канцелярию прихода, архив, к собраниям книг о крещениях, браках и смертях, теперь же искать предков можно в цифровом виде. Историк Томас Айгнер, много лет руководивший одним из епархиальных архивов, способствовал оцифровке «листов предков» из католического пространства Центральной Европы. Сегодня он эксперт в этой области. На сайте, созданном по его инициативе, – Matricula Online – можно бесплатно просматривать отсканированные приходские книги, куда заносились данные о крещениях.

– Когда мы начинали этот проект 16 лет назад, то не думали, что интерес окажется таким огромным, – говорит он. – Я слышал множество объяснений того, что люди хотят найти в поисках предков. Некоторые пытаются обнаружить дворянское происхождение или знаменитых родственников. Но в конце концов людей завораживает именно поисковая работа.

Моя попытка найти «линию предков», ведущую к композитору «Тихой ночи», быстро показала: всё сложно. Даже если приходские книги доступны в интернете, почерк каждого священника по-прежнему трудно разобрать. Программа, обещающая перевод старого немецкого письма, почти не даёт результатов – и быстро пасует перед каракулями.

Приходские книги теперь можно просматривать и в интернете

Потомки императора

Фанат Карла Великого Джо Лашет испытывает уважение уже при входе в мощный Ахенский собор, построенный этим франкским королём около 800 года. В школьные годы он мечтал хотя бы на минуту сесть на трон, на котором были коронованы 30 немецких королей и 12 королев Священной Римской империи. Но это было строго запрещено. Теперь мальчик вырос и стоит перед троном с благоговением.

Но действительно ли Лашеты – потомки императора Карла? Семейный генеалог-любитель, дядя Джо, Патрик, навлек неприятности на брата, пытаясь доказать происхождение от Карла Великого в то время, когда Армин Лашет был кандидатом в канцлеры. «Это была шутка, игра», – говорит Джо Лашет. Но она идеально подошла для того, чтобы высмеивать политика.

И всё же подлинный интерес в изучении семейной родо­словной связан не с «сиятельными» предками. А, например, с церковным служителем Мартинусом Лашетом, который в 1662 году пробивался сквозь опасный шторм, чтобы успеть дать последнее причастие умирающему слуге в замке Ваальс­брух. Или с Дирихом Лашетом, который в 1683 году после разграбления понёс убыток в размере 400 гульденов.

– Дядю Патрика всегда интересовало, откуда семья. Он ездил по разным местам и копался в метрических книгах, – рассказывает Джо Лашет. – Отправной точкой была хроника, которую оставил своему правнуку учитель Теодор Штольцен. Мне всегда казалось прекрасным то, с какой страстью он это исследовал, потому что так собственная история становится понятной и живой.

Теперь и семья жены Джо, Андреи, тоже ищет свои корни.

– Мой тесть, происходящий из старого рода рейнских судовладельцев, сейчас начинает поиски. По материнской линии его жена родом из Индии, и это ещё сильнее разветвляет генеалогическое древо.

Есть ли у Джо, эксперта по стилю, объяснение нынешнему ажиотажу вокруг генеалогии?

– Во всяком случае, это не негативный тренд, – говорит он. – Наше общество сформировано иммиграцией. Интерес к происхождению служит не тому, чтобы объявить себя элитой, а чтобы понять, на чьих плечах мы стоим.

Именно поэтому город Ахен сформировал его, здесь глубоко укоренена семья, говорит Джо, родившийся в Бонне и живущий в Кёльне. Есть эмоциональная связь, которая тянется через поколения.

Любовь к древнему франкскому королю воплотилась в Ахенской премии Карла Великого. Идея современной объединенной Европы – это тоже часть его наследия.

– Этот правитель раннего Средневековья ахенцам ближе, чем некоторые политики из недавней истории ФРГ. Он здесь присутствует ежедневно, – считает Джо Лашет, который вытатуировал на предплечье знак императора. – В конце концов все мы в Ахене в каком-то смысле его родственники – по крайней мере, идейно.

Когда отец Джо, Армин Лашет, стал премьер-министром Северного Рейна – Вестфалии (почти 18 миллионов жителей) и затем баллотировался в канц­леры, Джо на какое-то время попал в категорию «сын...».

– Возможно, это одна из самых конструктивных мотиваций быть сыном известного человека: появляется импульс отделиться и доказать свою «самость» – даже если ты сторонник того, что сделал отец.

Джо Лашет построил свой бизнес, выступает как спикер и инфлюенсер и выпустил фотоальбом под названием «Джентльмен Больд: мечта о моде, стиле и учтивости», где о стиле рассуждают Кристиан Линднер и Грегор Гизи. Тем временем в Ахенском соборе становится многолюдно: заходят группы с гидами, которые рассказывают его историю.

– Мы, ахенцы, в этом храме словно немного дома, – говорит Джо, который, будучи учеником гимназии, носящей имя папы Пия X, стоял здесь на галерее и пел латинские хоралы. – Это моменты, которые навсегда связывают с традицией.

Сначала – немецкий

Описать традиции своей культуры Убейде Фофана-Уэслати непросто. Поэтому она берёт платок и искусно повязывает им голову. «По тому, как он завязан, женщин нашей культуры узнают и относят к определённой группе», – говорит она.

Это 26-летняя портниха из Гамбурга узнала позже. В первые годы ее жизни наследие предков проявлялось через котоколи – язык, на котором говорили её родители, но у которого нет письменной формы.

Убейда Фофана-Уэслати, портниха из Гамбурга, ещё в начальной школе решила, что и дома будет говорить только по-немецки. Родители ее поддержали. Её родной язык котоколи со временем почти исчез. «Я родилась и выросла в Ахене, и мне было важно говорить по-немецки идеально, я воспринимала себя в первую очередь как немку, – говорит она. – Так я могла помогать родителям, например, в делах с различными ведомствами, где им было тяжело из-за незнания немецкого языка».

Когда 26-летняя Убейда говорит «дома», она имеет в виду Öcher Platt – ахенский диалект, пряники «принтен», традицию карнавала, по которому теперь скучает в Гамбурге. Разумеется, навязчивые вопросы «откуда ты на самом деле?» из-за цвета кожи были частью её будней. Но она решила воспринимать это как дружелюбный интерес: «Мне ничего не даст, если я буду считать расизмом то, что таковым не является», – говорит она.

Её первая поездка в столицу Того – город Ломе – стала испытанием. «Моё представление об Африке было очень западным: в голове были только картины страшной бедности, и я была поражена, увидев там небоскрёбы», – делится впечатлениями она.

Интерес к истории предков связан не только с родственниками в Того: он уходит гораздо глубже в прошлое. Это видно даже по именам членов семьи – они не типичны для Того, а происходят из мусульманско-арабской культуры, чего она долго не замечала. Ее братьев зовут Вахабу, Тарик и Садик, её отец – Мохаммед.

Сегодня 14% жителей Того – мусульмане, причины этого разные. Убейда заметила, что девичья фамилия ее мамы звучит по-арабски. Возможно, у семьи большая миграционная история, которая может быть связана с колониализмом. Но в отличие от Европы искать следы в Африке сложно: церковных архивов, уходящих в прошлые века, там нет.

Брак с мусульманином стал для Фофана-Уэслати поводом глубже заняться собственным происхождением, хотя она и не особенно религиозна. Когда они однажды пошли в мечеть, женщина заметила, что вера не всегда объединяет: «Впервые в Германии у меня возникло ощущение, что из-за цвета кожи я нежеланна».

Язык, происхождение, религия, фамилии – целая сеть корней. Дали ли ей что-то эти поиски предков, даже если они не привели к конкретным результатам? «Я бы сказала, да: потому что сам поиск происхождения – это работа над собой», – говорит Убейда Фофана-Уэслати.

Когда она сообщила семье о решении учиться портновскому ремеслу, все обрадовались. «Я не подозревала, что шитьё – часть нашей традиции котоколи», – признается наша герои­ня. И лишь тогда она узнала, что в Того ее тёти и двоюродные сестры занимаются тем же. Может быть, это действительно было у нее в генах.

Внук нацистского преступника

В мюнхенской квартире Доминика фон Риббентропа в Швабинге мало что напоминает о семейной истории. На стенах – современное искусство, воздушные буквы с недавнего праздника. Он явно сознательно живёт «здесь и сейчас». Только в рабочем кабинете в контейнере со старыми фотографиями встречаешь человека, который определил его жизнь. Это его дед Йоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел при нацистах. На снимках он в форме NS, со Сталиным, Гитлером, играет со своими детьми.

– Я рано осознал, что эта эпоха напрямую связана с нашей семьёй, хотя то, как её преподавали на уроках истории, оставляло у меня скорее вопросы, чем ответы, – говорит Риббентроп. – Уже тогда я решил, что когда-нибудь прослежу жизненный путь деда. Семья пыталась внушить нам, что для них он был любящим отцом и семьянином – таким, каким они хотели его помнить.

Школа – иезуитский интернат Санкт-Блазиен в Шварцвальде – хранила память об убитом нацистами отце Дельпе. Среди одноклассников были и представители других семей, сыгравших разные роли при нацистах, например Штауффенберг и Ширах.

– Тогда это не играло роли, а сегодня я иногда обсуждаю, как люди моего поколения живут с таким наследием, – говорит Риббентроп.

Недавно на Франкфуртской книжной ярмарке он случайно встретил сына нацистского преступника, казнённого по приговору Нюрнбергского процесса.

– Он спросил меня, когда сломалась шея, щёлкнуло ли у моего деда так же громко, как при казни его отца. Мне это показалось странным и отталкивающим. Бедный старик, похоже, так и не обрёл покоя.

Доминик фон Риббентроп происходит из семьи, впервые упомянутой в XIV веке и давшей многих значимых военных и чиновников. По материнской линии он происходит от производителя шампанского Отто Хенкеля. За последние 20 лет Риббентроп построил две компании. В годы пандемии он решил активнее заняться предком и прошлым и написать книгу – сначала только для себя и своих детей, – которую сам хотел бы прочитать подростком.

Семья пыталась внушить нам, что для них он был любящим отцом

Уроки семейной истории

Решение опубликовать книгу пришло позже – когда он увидел повтор ошибок 1920-30-х в современной политике, когда снова началась война в Европе и политика центристских партий привела к усилению радикальных. «Очевидно, – говорит Риббентроп, – это происходит потому, что политика слишком мало учится у нашей истории».

Название книги – «Понять. Но не оправдывать. Заметки внука». В отличие от большинства нацистских преступников Йоахим фон Риббентроп был человеком с международными контактами и карьерой предпринимателя за рубежом: полиглот, состоятельный, владел домом с бассейном и теннисным кортом в престижном берлинском районе Далем.

– Я пытался понять, что привело к тому, что этот светский человек из верхушки общества, как и треть немцев, последовал за таким человеком, как Гитлер. И какие механизмы работали так, что могла развернуться ­такая катастрофа, как Холокост, – объясняет внук.

Вопрос, который задают себе многие потомки нацистских преступников – мог ли он унаследовать что-то из деяний деда, – Риббентроп перед собой не ставит, его интересуют «гравитационные волны» того времени, которые влияют на наши действия до сих пор.

Пока он писал книгу, вступили в силу ковид-ограничения, «и было видно, как быстро основные права становятся предметом торга». Его дискомфорт от роли внука заметен, как и усталость от вопросов. «Я один раз основательно с этим разобрался и написал об этом книгу. И теперь пусть этим и закончится. Дальше – жизнь, – говорит он. – Люди должны посмотреть на себя и спросить: кем бы я был тогда? Как бы я поступил? И кто я сегодня?»

Занятие историей обострило его взгляд на текущие события. Пока он изучал «Пакт о ненападении» рейха со сталинским СССР, российская армия вошла в Украину. Можно ли было предотвратить это, лучше защитив права русскоязычного населения на востоке Украины? И, конечно, вопрос: как обращаться с ростом популярности AfD?

Он подчёркивает: работа с историей деда не сделала из него историка и уж тем более политика. Но время 1918-1945 годов – богатейший «карьер», откуда можно добывать знания для понимания, если хочется понимать. Сделал ли он вывод из путешествия в семейную историю? Возможно, такой: и крайне правые, и крайне левые получают шанс на успех, когда проваливаются партии центра.

После того как в прошлом году в возрасте 90 лет умер её отец, Сибилле Павенштедт пришлось пережить тяжёлую встречу с предками – увидеть семейный склеп на кладбище Ризенбурга. «Было сыро, я видела урны, прогнившие гробы – и это было жутко. Вообще, это не то место, где хочется провести вечность».

Склеп существует благодаря нескольким значимым предкам, среди них – сенатор времён наполеоновской оккупации и его сын, радикал-демократ Иоганн Эберхард Людвиг, которых следовало похоронить с почестями. «Мне всегда было интересно иметь в семье таких исторических личностей из бурных времён и читать их дневники», – говорит 60-летняя Сибилла. Для этого ей не приходилось заниматься «настоящей ­генеалогией»: достаточно было сходить в музей Фокке в Бремене, где выставлена форма её прадеда.

Но лично для неё куда важнее было влияние семьи Саба – итальянских предков по материнской линии. «Мой отец ещё до знакомства с моей матерью влюбился в Триест – портовый и торговый город, совершенно противоположный Бремену», – рассказывает Сибилла. Семьи тоже отличались: по итальянской линии были писатели, интеллектуалы, борцы Сопротивления. Говорят даже, что Лиза дель Джокондо, известная сегодня как Мона Лиза, принадлежит к их далёким предкам. Двоюродный дед сражался в Сопротивлении и попал в концлагерь за помощь противникам режима.

– Летом в Триесте мой дед рассказывал мне об античных мифах, о демократии и литературе. Я слушала и вязала крючком – вязание и сегодня играет большую роль в моих модных коллекциях, – говорит Сибилла Павенштедт, живущая в Гамбурге.

Она дизайнер, ведет собственный социальный бренд Made Auf Veddel и пытается понять, что общего у ее ярких родственников с ней самой.

– Я обнаружила, что мне неуютно в великосветских буржуазных кварталах, мне там плохо работается, – признается она. – Я уверена, что это связано и с тем, что я «улавливаю» линию Саба, поэтому в Гамбурге меня тянет в творческие или мигрантские районы: в Шанце, на Веддель или на Ханзаплац – туда, где постоянно ощущается настоящая жизнь.

Ядро её личности образует сочетание двух противоположных темпераментов, считает Павенштедт.

– Мой отец по-своему сопротивлялся уже в 15 лет, – говорит она. – Когда у семьи с помощью юридических уловок отобрали фирму, он сумел своими силами вернуть её. И, конечно, тем, что женился на такой неординарной женщине, как моя мать. Ещё ребёнком я почти маниакально любила справедливость и дралась на школьном дворе за тех, кого травили.

А в 14 лет она уже преподавала немецкий вьетнамским беженцам.

– У меня такое чувство, что эта модель поведения сидит у меня в генах. В буржуазной ганзейской среде невозможно было так себя вести, – признается сегодня Сибилла.

Историческую виллу Павенштедт предки продали, теперь там детский сад. Родители же предпочитали дом в стиле баухаус, где строгие архитектурные формы наполнены живым творческим хаосом, – что скорее ассоциируется с венецианскими артефактами и яркими картинами ее артистичной матери.

– Но это не так, – говорит Павенштедт. – Когда мой отец какое-то время жил в США и обустраивался сам, там все выглядело очень похоже. У меня тоже так: часто я думаю, что моя непримиримость типична для итальянских предков, а способность снова и снова становиться на твёрдую почву – это моё ганзейское наследие. Но такие обоснования часто всего лишь стереотипы.

С Сибиллой и её младшим братом Юлиусом, который также остался бездетным, древняя линия Павенштедтов однажды оборвётся, и доступ в склеп под большим обелиском закроется навсегда.

– В какой-то момент я поняла, что я не мыслю династически – это совсем не соответствует моему представлению о себе, – признается Павенштедт. – Можно быть современным и ориентированным на будущее, оставаясь исторически подкованным. Но династии означают унаследованные структуры власти. Возможно, наша историческая роль с братом – позволить этому закончиться. В этом и есть разница между дворянскими семьями и старыми буржуазными династиями. У аристократов главная задача – сохранять род. А мы – длинная цепочка ­отдельных личностей.

Травмы по наследству

– Тяжёлые события вроде бегства, войны, насилия сильно влияют на последующие поколения – это важно осознавать, – говорит психолог Лукас Клашински, который вместе с психотерапевтом Штефани Шталь ведет подкаст So bin ich eben («Такой я есть»). – Мы получаем множество писем от людей, которые не могут объяснить некоторые симптомы: вплоть до тревожных состояний или сердцебиения.

Один из самых драматичных примеров – случай с дочерью женщины, пережившей Холокост: она выжила в последнем «поезде смерти» в Освенцим и сумела продержаться в куче трупов. Долгие годы её не отпускали воспоминания о мёртвых с вылезшими глазами и окровавленной кафельной плитке. Женщина никогда не рассказывала об этом семье, но у дочери возникали типичные травматические реакции, когда она видела людей с большими глазами или кровь.

Желание матери уберечь семью от описаний пережитого понятно, но для дочери это затруднило возможность понять, от чего она страдает. Всегда важно разговаривать – в таких случаях особенно. И особенно в Германии: здесь следует серьёзно относиться к разным травмам людей, бежавших из зон войны, и лечить их.

Есть ли во мне композитор

Поиск прямой связи внутри моей собственной семьи оказался не таким простым. На некоем Георге Грубере, моём прапрапрадеде, всё застопорилось: у священников, которые вели приходские книги, был слишком неразборчивый почерк. Даже обращение на некоторые сайты по поиску предков вроде Geneanet.org и Ancestry.com не дали результатов.

Тогда моя мать взяла инициа­тиву в свои руки и связалась с хранителем дома-музея памяти Франца Ксавера Грубера в Хохбурге Рудольфом Гайером. Он сказал: «Время от времени к нам обращаются люди, которые считают себя потомками Грубера, но в большинстве случаев мы вынуждены их разочаровывать».

Ещё несколько недель назад якобы прапраправнучка брата Франца Ксавера Грубера приехала из американского штата Канзас и даже сфотографировалась у дома-музея с репортёрами местной газеты. Но в итоге хранитель был вынужден сообщить ей, что она происходит из другой ветви семьи Груберов.

Когда эксперт по Францу Груберу Гайер позвонил мне, у него были хорошие новости: я, конечно, не прямой потомок композитора, я потомок его брата Георга – бедного ткача, родившегося в 1771 году. Но всё-таки мы родственники.

И что это теперь значит? Был бы мой урок игры на пианино успешнее, окажись я потомком по прямой линии? Между композитором и мной – восемь поколений. Да и авторские отчисления песня, написанная в 1818 году, всё равно никогда не приносила: популярным ­рождественским гимном она стала значительно позже.

Зато моя мать говорит, что на следующей рождественской мессе нам нужно особенно стараться, когда будут петь эту песню. Ведь теперь речь идёт о чести семьи.

Я, конечно, не прямой потомок композитора, я потомок его брата